Надя – трусиха! Она боится всего: в черных сумерках ночи шепчутся черные же фигуры, раскаты близкого грома, как дула пушек, направлены на Надю, шалаш, случайно обнаруженный в парке, – пристанище страшного сбежавшего ЗЭКа. И даже, когда умывающаяся кошка, замерев с вытянутой задней лапой, смотрит в пустоту, Надя боится тоже.
Отвагу надо развивать и тренировать, считает Надя, как тренируешь и развиваешь мышцы на физкультуре. Но получалось плохо, к слову сказать, и с мышцами  тоже.

На клубе висела афиша. В субботу детским сеансом  стоял фильм «Чиполино»,  взрослым – «Вий». Мама отпустила Надю на взрослый фильм.

Надя с подружкой Верой половину фильма просидели с закрытыми глазами, зажмуриваясь каждый раз, когда гроб с панночкой приподнимался, чтобы взлететь под купол церкви. Жутким огнём сверкали её глаза, и Наде тоже хотелось начертить мелом вокруг себя круг, только она не верила, что круг поможет.

Выйдя после фильма из духоты клуба на улицу, девочки окружили Лиду. Лида – из Москвы, приехала к бабушке на лето. Она была старше Нади и её подруг, но дружила почему-то с ними, принимая, как должное девчачье восхищение её белой юбкой в тонкую бежевую полоску, темно-зелёной шёлковой кофточкой с блестящими пуговицами, её рассказами о Москве и о всяких приключениях, которых в деревне совсем не было. Лида громко говорила, часто смеялась – словом, вела себя, как настоящая городская девочка.

Вот и сейчас Лида, произнося слова с едва заметной растяжкой, говорила:

– Да чего там бояться! Подумаешь, гроб летает! Говорят, у вас в каком-то пруду девушка утопилась от несчастной любви. Пойдёмте на пруд! Скоро полночь, должна она над водой подняться!
Девчонки притихли. Пруд был за парком, и они часто ходили туда за кувшинками, но, конечно, днём.  Белые цветы с восковыми жёлтыми серединками казались хрупкими и невесомыми и словно плыли на плотиках своих зелёных листьев. Но их трубчатые пористые стебли были так прочны, что с берега сорвать их никак не удавалось, и девчонки, раздевшись, лезли за ними по противно чавкающей тине и вылезая с пиявками у щиколоток.
Но идти к пруду ночью, через парк, который шевелился и дышал за речкой, было страшно. Да и поздно: мама сказала, чтоб после фильма – сразу домой. Лида посмеивалась обидно: «боитесь?», и Надя с Верой, переглянувшись, решили – пойдут. Ненадолго.  Дойдут до пруда и – домой.
Компания собралась в семь человек: Лида, Надя, Вера, неразличимые близняшки  Таня-Саня, Люба и Тоня из пятого класса.
До речки дошли быстро, часто оглядываясь: мерещились в придорожных кустах упыри и вурдалаки. На мостике немного успокоились, постояли. Мирно и совсем как днём,  журчала вода, поблёскивали, отражая луну, камешки неглубокого ручейка. После мостика оказалось, что их уже пятеро. Таня-Саня незаметно исчезли. Пошли дальше. По правую руку темнела громада разрушенной церкви. Надя боялась повернуть голову в сторону церкви, смотрела на Веру, рука которой мелко дрожала в руке Нади. Лес меж тем придвинулся к ним вплотную. Обглоданными костями белели берёзы на черном полотне лип и елей. Ветра не было, но макушки деревьев раскачивались и грозно шумели. К пруду вела довольно широкая липовая аллея. Парк посадили давно, старые деревья росли линейкой, и липовая аллея была плотной и тёмной, как тоннель.  Девчонки шли по аллее, не дыша. А когда над головой, вспорхнув, пролетела большая птица, все аж присели, закрыв голову руками. И даже Лида примолкла.
В конце аллеи замерцала гладь пруда. Надя вздохнула с облегчением, а Вера, высвободив пальцы из руки Нади, устремилась вперёд. У пруда стояла скамеечка, ещё не остывшая от дневного тепла. Она была такой не страшной и какой-то очень родной, что девчонки, повалившись на неё, радостно защебетали, как будто все страхи были уже позади.

– Тише вы! – прикрикнула Лида, – напугаете русалку, не покажется нам!

И девочки затихли послушно, вспомнив, зачем они пришли сюда в этот поздний час.
Белели в пруду кувшинки, тонко звенели комары.  Вера наломала веточек близко растущей и уже отцветшей черёмухи – отгонять комаров. Сорвала пару ягодок – нет, есть их ещё было невозможно. Они сидели на скамейке, плотно прижавшись,  ощущая тёплые плечи, руки, икры друг друга, только Лида не садилась: берегла юбку. Край неба, куда пару-тройку  часов назад упало солнце, ещё хранил едва заметный его отблеск, но всё ярче и ярче становилась луна. Ивы, росшие на другом берегу пруда, не таили чудовищ, казались свернувшимися большими собаками.

– Наверное, не придёт, – шепнула Вера Наде в самое ухо, а Люба и Тоня даже, как будто, задремали.
«Хорошо б домой скорей», – подумала Надя, с умилением представив свою узенькую кровать с никелированными шариками на спинке и матрацем, набитым соломой. Так хорошо вытянуться на ней в полный рост! Теперь она не будет бояться той темноты, что за окном их дома. Чего там бояться? Позвякивает цепью Мока, ворочаясь в своей будке, иногда истошно вопят, встретившись, чужие коты, тикает будильник на столе, в окно заглядывает матово-жёлтый Сатурн. Надя поискала эту звезду на небосклоне и улыбнулась ей приветливо, как знакомой.

Вдруг Лида резко выбросила руку в сторону пруда. От дальней ивы отделилась высокая белая расплывчатая фигура и медленно поплыла по воде, не касаясь её глади. Надя разглядела женщину, закутанную в белое покрывало, с опущенной головой. Струились длинные светлые волосы, трепетали белые одежды, искорками вспыхивала вода там, где задевали её полы призрачных одежд. Надя приросла к скамейке. Зашевелились волосы на голове, щекотно и торопливо забилось в горле сердце, но глаз невозможно было оторвать от светлой уплотняющейся на глазах фигуры, от её плавного лёгкого и очень медленного движения. Казалось, если женщина поднимет голову и посмотрит на Надю, её затянет в эти глаза, как в омут, как в страшную глубину тяжёлых вод. И вот уже виден тёмный провал рта и впалые щёки, уже можно разглядеть руку, отводящую волосы и откидывающую капюшон. Вот сейчас, вот сейчас!! Вот сейчас она глянет на Надю, и тогда…
– Бежим, бежим! Ты что стала! – Вера тянет Надю за руку, и та едва перебирая ватными ногами, увлекается за подругой, не в силах отвернуться от белеющего в темноте лица русалки.
– Скорей! – Вера рывком втаскивает Надю в липовую аллею, как в комнату.  Аллея, ещё более тёмная, чем была тогда, когда они только шли к пруду, вдруг кажется уютной и совсем домашней. Надя бежит со всеми вместе по этой аллее, ничего не видя, кроме мелькания далеко впереди белой юбки Лиды.
На мосту остановились, тяжело дыша. Саднила расцарапанная коленка, потерялась на бегу лента из расплетшейся косы.
+++
Утром Надя проснулась от стука входной двери. Вошла мама, поставила на стол миску клубники. Пощупала Надин лоб.
– Вставай и рассказывай, – сказала мама, и Надя рассказала всё с самого начала: про Вия, про речку, церковь, и, главное, как русалка чуть не утащила её в омут.
– «Чуть» – не считается, сказала мама. Откуда омут там, подумай? Вы ж в этот пруд по семь раз на дню залезаете. Ладно, вечером сегодня сходим с тобой, посмотрим, что там за русалка. Зови остальных – кого хочешь: Лиду, Веру…
Надя оторопела. Конечно, она знала, что мама ничего не боится, но идти на пруд ночью снова было выше Надиных сил.
Но делать нечего, коль мама сказала – надо идти. Сердце замирало и падало куда-то вниз, как только Надя вспоминала чёрную дырку рта, с дрожью представляя глаза, которых она так и не увидела. Пошли втроём: Надя, мама и Вера. Лида отказалась наотрез, сказав, что их русалка совсем нестрашная, видела она и получше. Надя на этих словах вспомнила белую юбку, мелькающую далеко впереди бегущих подруг, но ничего не сказала.
До речки дошли незаметно, и даже церковь не казалась такой страшной, когда рядом была мама.
По пути мама рассказывала про парк, про усадьбу, про то, что когда-то давно здесь жил декабрист Муравьёв (но не тот, который Апостол, а другой) и про то, что в этой церкви Муравьёвы молились. А пруд был купальней, и долгое время на дне угадывались доски, которые потом окончательно сгнили. И от этого рассказа и парк, и липовая аллея не казались такими жуткими как вчера, а, может, просто сегодня деревья не так раскачивались?
Так же тепла была скамеечка, так же поблёскивала вода в пруду, и даже вчерашние черёмуховые веточки валялись на земле, почти не увядшие.
– Смотрим внимательно и ничего не боимся, – сказала мама и взяла девочек за руки, Веру за правую, а Надю за левую, – здесь и топИтся-то негде, пруд мелкий совсем.
Они постояли совсем немного, как снова от ивы, как и вчера, отделилась прозрачная фигура.  Надя показала на неё слабой рукой, как давеча делала это Лида.
– Не бойтесь, смотрите. Это не женщина, не бойтесь!
Мама говорила негромко и спокойно и крепко держала Надину и Верину руки. Спокойствие переливалось к Наде по этой руке, но всё равно трепетало сердце, и хотелось вырваться и убежать без оглядки.
– Смотрите, смотрите! Это просто туман. Это туман! – убеждённо приговаривала мама, – и Надя вдруг увидела, что это, и вправду, туман, который немножко похож на женщину в балахоне. Только сегодня не капюшон прикрывал её лицо, а как будто платок лёгкой зыбью парил над водою.
— Ну, не страшно? – мама заглянула в лицо одной и другой,  – мы тоже в детстве здесь русалку ждали не раз.

А туман тем временем распался на клочья и опал на воду новыми белоснежными цветками с жёлтыми восковыми серединками.

Поделитесь с друзьями: