О трех типах мебели. Иронично-патриотичное

 

Америка – офисный стул:

Все можно настроить, как нужно,

Нажал на рычаг, повернул…

Удобно, нет спору.… Но скучно.

 

Европа – старинное кресло:

Местами потерто и тесно,

Но в нем так уютно ютиться,

Дыша ароматом традиций…

 

Россия – скамейка в саду:

Как сядешь – занозы в заду,

И дует, и жестко, и холодно здесь…

Но только на ней имена наши есть.

 

 

 

Ледяные батареи девяностых

 

Ледяные батареи девяностых.

За водой пройдя полгорода с бидоном,

Сколько вытащишь из памяти заноз ты,

Овдовевшая усталая мадонна?

 

Треск речей, переходящий в автоматный,

Где-то там, в Москве, а тут – свои заботы:

Тормозуху зажевав листком зарплатным,

Коченели неподвижные заводы.

 

Наливались кровью свежие границы –

Ну зачем же их проводят красным цветом?

А в курятнике мелькала тень куницы

В гуще тех, кто верил собственным фальцетам.

 

Только детям все равно, когда рождаться:

Этот мир для них творится, будто снова.

Сколько раз тебе и петься, и рыдаться,

Изначальное единственное Слово?

 

Мы играли на заброшенном «Чермете»,

В богадельне ржавых башенных атлантов,

И не знали, что судьба кого-то метит

Обжигающими клеймами талантов.

 

Мы росли, а небо падало, алея.

Подставляй, ровесник, сбитые ладони!

Вряд ли ноша эта будет тяжелее,

Чем вода в замерзшем мамином бидоне.

 

В едином свитке

 

Туман заполнил узких улочек листки,

Молочной тайнописи между строк подобен.

Слепцы-троллейбусы, держась за поводки,

Едва нащупывают Брайлев шрифт колдобин.

 

А я сижу в одном из них, к стеклу припав,

Как в перископ смотрю из домика улитки:

Вокруг меня – семь миллиардов смутных глав,

Что пишут – каждая себя – в едином свитке.

 

 

 

Рвется гриф с твоего плеча (Скрипачу)

 

Вот опять рвется гриф с твоего плеча,

Но четверка жил не пускает ввысь,

А смычок поцелует струну сейчас –

И шепну я: «Время, остановись!»

 

В душном воздухе ты пробиваешь брешь:

Взмахом крыльев бабочки из сачка –

Но в бреду себе горло не перережь,

С рельсов струн срывая состав смычка.

 

В деках – скрип горных елей и ветра крен.

Ты над бездной лет зыбкий мост раскинь,

Раскачай его пульсом яремных вен,

Напои струну теплотой руки.

 

Я катился по жизни, как снежный ком,

И за слоем слой глубже прятал суть.

Ты в кипящем котле помешай смычком

Позабыть о том, что нельзя вернуть.

 

Заколдуй немигающим взглядом эф,

По скорлупке трещина зазмеит,

Разбуди первобытные души Ев,

Пусть Адамы вспомнят своих Лилит.

 

 

Капитанская дочка

 

Он, играя со мной, по-отцовски был прост:

То подбрасывал в небо летуньей,

То на плечи сажал, как в седло – выше звезд

Золотисто сиявшей латуни.

 

А когда он в тоске гарнизонных суббот

Жадно пил поцелуи бутылок,

Я сидела с ним рядом всю ночь напролет,

Молча гладя колючий затылок.

 

А потом в неприглядных портретах зеркал

Незаметно он сравнивал лица,

Будто в разнице черточек ту вспоминал,

Для которой я стала убийцей.

 

 

Грибы

 

1. Этот дождик так мал, он почти что и не был.

Он не шел, а хромал, еле капая с неба.

Мы не прятали лбы от бесшумной капели,

И одни лишь грибы дружно шляпы надели.

 

2. Под березой – подберезовик, под осиной – подосиновик,

Между ними в шляпке розовой мухомориха красивая.

На пеньке – опенок маленький, а пудовые – хоть взвешивай!–

Грузди сели на завалинку у кривой избушки лешего…

 

 

 

Был черствый хлеб вкуснее сдоб

 

Был черствый хлеб вкуснее сдоб,

Был труд войны, простой и страшный:

На фронте пашней пах окоп,

В тылу окопом пахла пашня.

 

Впрягались бабы в тяжкий плуг,

И почва впитывала стоны.

Мукой, измолотой из мук,

На фронт грузились эшелоны.

 

А там своя была страда,

И приходили похоронки

В артели вдовьего труда,

В деревни на глухой сторонке.

 

Кружили, словно воронье,

Над опустевшими домами.

Кололо жесткое жнивье

Босое сердце старой маме…