Последние рыцари Мариенбурга

 

Поэт
«С добрым утром, баловень Муз! – бодро поприветствовал своего приятеля молодой Ремпен, встретив того на главной городской площади. – Ваши глаза сияют, на лице четко отпечаталось удовлетворение; бьюсь об заклад, что сегодня Вы уже поэтизировали».

«Как угодно, господин придворный шталмейстер, – ответствовал тот, – правда, о рифмах речь не идет, но вот пару глав к своему новому роману я дописал».

«Да ну, к новому роману? Это ж замечательно, честное слово! Но умоляю сказать, почему Вы обставили дело с такой таинственностью, сокрыв свое детище от ближайших знакомых и друзей? В ином случае Вы бы не устояли перед тем, чтобы нет-нет, да и обронить словечко о сюжете и характерах, а то и продекламировали бы мне и остальным несколько выдержек из него; как же получилось, что все это прошло мимо нас?»

«А что, Вам и всем остальным это действительно интересно? – спросил Поэт, не сдержав довольной улыбки. – Признаться, стоит мне что-либо записать на бумаге, как я сам себе начинаю казаться пустомелей, пошляком и занудой. Если я перечитываю свои записи, это повергает меня в такую ипохондрию, будто я в очередной раз вижу перед собой ревизионную ведомость; вот я и думаю, как бы и со всеми вами не случилось того же…»

«С нами? Да полноте, нам это всегда в радость!»

«Ладно, тогда не заглянуть ли нам к Итальянцу и не выпить ли по маленькой, а между делом я изложу Вам план моего нового…»

«Как? – с насмешкой воскликнул шталмейстер. – В такую рань, при дневном-то свете да в ресторацию? Или мы, подобно персонажам новомодных рассказов, едва, как говорится, забрезжит день, вынуждены проводить время в трактире, будто кроме церкви да пьяной лавочки нам больше негде вести публичную жизнь?»

«Как Вы додумались до такого сравнения? – возразил Поэт. – Не первый же раз мы проводим утро у Примавези!»

«Оно только что мелькнуло у меня в голове, – сказал его приятель, – признайтесь сами, что с тех пор, как Тик заодно с Кристофером Марло и Робертом Грином стал захаживать в трактир, никто из почтенных авторов и предположить не мог, что подобное место окажется достаточно пристойным, дабы положить начало небольшому рассказу. А теперь вспомните-ка прошлогодний альманах! Однако такая же поэтическая искорка теплится, конечно, и в составе Вашей души, так что если Вы сегодня захотите всенепременно начать с Итальянца, то в Вашей воле так и поступить».

«Вас ожидают, любезный доктор Трут, – сказал Итальянец, когда оба молодых человека вошли в кабачок, – книготорговец Корсар вот уж уже с четверть часа сидит в угловой нише, то и дело о Вас спрашивая».

На лице шталмейстера было написано явное желание ретироваться. Но доктор Трут поспешно ухватил приятеля за руку. «Да останьтесь же, – воскликнул он, – давайте, отправимся на встречу с книготорговцем вместе! Он, пожалуй, захочет услышать от меня, каков мой новый роман, и, может, вознамерится его издать; Вам стоит разок поглядеть, как наша литературная братия обделывает свои гешефты; в самом деле, я же не раз присутствовал при Ваших сделках по закупке лошадей!»

Шталмейстер последовал за ним; в дальнем углу трактира он увидел маленького блеклого человечка, шустро обгладывавшего ребрышко и после каждого укуса слизывавшего остатки жира со своих губ и пальцев; шталмейстер вспомнил, что ему уже доводилось мельком видеть эту фигуру на прогулке по городским улицам; он всегда принимал этого человека за торгаша, а теперь тот был представлен ему в качестве книготорговца Корсара.

К изумлению шталмейстера, книготорговец поначалу обратился не к Поэту, а к нему самому. «Господин шталмейстер, – затараторил книготорговец, – я давно мечтаю завязать с Вами взаимовыгодное знакомство. Когда Вы порой проезжали верхом мимо моего подвала, гарцуя у меня на виду, а гарцуете Вы, я бы сказал, как Бог, я не уставал твердить своему бухгалтеру: честное слово, так оно и есть, Винкельман, я же говорил тебе (Вы, разумеется, помните моего бухгалтера, господин Трут?), Винкельман, что у нас с давних пор отсутствуют дельные книги о лошадях и выездке. Альманаха о лошадях уже давно нет и в помине, а что на днях написал об искусстве верховой езды господин Баптист, так это скорее для дилетантов, хотя виньетки дивные. Помните, доктор, Вы его лично видели? Ага, сказал я себе, чтоб написать такую книгу, господин шталмейстер Ремпен самый подходящий человек. Для начала около восемнадцати-двадцати листов, и вместо гравюр литографии…»

«Не утруждайте себя, – ответил молодой Ремпен, с трудом сдерживая смех, – я для книжного дела потерян, у меня бы все валилось из рук; а кроме того, герр Корсар, как раз в нашем случае, при наших-то с вами профессиях в молодые лета не следует рассчитывать на многое. Тут все зависит от опыта».

«А я полагаю, что Ваше издательство забито книгами», – сказал доктор, как видно, слегка обозленный тем обстоятельством, что книготорговец не оказал ему должного внимания.

«О да, герр доктор, забито книгами, если так можно назвать мой лежалый товар; я мог бы снабжать этим рачьим племенем[1] всю Германию на протяжении тех месяцев, что имеют в своем названии букву «р», и Вам это известно не хуже меня».

«Я бы хотел надеяться, – воскликнул Поэт, густо покраснев, – что наряду со всем прочим Вы не имеете в виду мой греческий эпос…»

«Ни в коем случае, определенно нет, ведь примерно сотню экземпляров мы уже сбыли с рук и тем самым почти окупили издержки; но господин доктор не станет на меня обижаться, если я скажу, что это еще незрелая вещь, так сказать, произведение раннего периода. Даже Шиллер, и тот не начинал сразу с «Телля», а сначала написал «Разбойников», причем первый вариант, что издан у Свана и Гётца, где Франца Моора заключают в башню, вовсе не так удачен, нежели второй; но с момента появления в альманахе «Аматусия» за 1827 год Вашей превосходной новеллы, с тех пор как Ваши рецензии, и критические заметки, и сонеты вот уж с месяц как стали известны читающей публике, от Вас многого ждут.

Судя по всему, Поэт успокоился. «Я всегда держал Вас за человека, способного рассуждать здраво, герр Корсар, – сказал он с любезной улыбкой, – возможно, Вы уже слышали о моем новом романе?»

«Как же, как же! – с плутоватой ухмылкой ответил книготорговец. – Но где и от кого, Вы не подскажете, от кого я мог об этом услышать? Не догадываетесь? А почему Вы, герр доктор, столь охотно посещаете мой подвал? Ради моей частной библиотеки, которую Вы изволите постоянно бранить, или в надежде на визави?

«А именно? – воскликнул молодой человек, схватив книготорговца за руку. – Может, Элиза…»

«Вы имеете в виду Элизу Вилков? – спросил шталмейстер, подвигаясь чуть ближе.

«Да, милостивые государи, фройлен Вилков! – добавил господин Корсар доверительным шепотом. – Только, прошу вас, не так громко, ведь старший референдарий юстиции Пальви только что уселся вон за тот угловой столик, где его можно видеть ежедневно…»

«Который из них? – спросил шталмейстер, обернувшись. – Об этом человеке разное болтают, от одних я слышал толки о его причудах, а кто-то поет ему дифирамбы. Вон тот юноша, столь угрюмо глядящий в рюмку, он и есть Пальви?»

«Да, он просто бросается в глаза! – заметил Поэт. – В университете – а я целый год учился вместе с ним в Геттингене – он считался натурой поэтической; однажды я почерпнул у него парочку дельных мыслей, прочитав его одические вирши; здесь же он влачит жалкое, беспорядочное существование и редко бывает в приличном обществе».

«Но как раз из-за фройлен Вилков я бы не стал в его присутствии говорить чересчур громко, – прошептал книготорговец, – мне известно, что он порой захаживал, когда еще учился в школе, в дом Вилковых и, как выразилась моя дочь, «между обоими подростками не могли не сложиться отношения…»

«А именно?» – воскликнул заинтригованный шталмейстер.

«Вздор! – возразил Поэт, бросив взгляд на свой элегантный костюм, – он выглядит как побродяжка; мне и в голову бы не пришло соотнести Элизу с этим человеком. Я знаю, что она любит поэзию, ей нравится все красивое и возвышенное. А скажите мне начистоту, отзывалась ли она при Вас о моем романе?»

«Отзывалась, да еще как! Она начитанная барышня, следует отдать ей должное; никто во всем городе не относится столь разборчиво к выбору книг для прочтения. Так повелось, что мы с ней состоим в некоторого рода постоянном общении, и если у меня появляется кое-какая новинка, я тотчас же ставлю ее в известность, поскольку мне самому в моем стариковском возрасте приятно, когда такое вот прелестное дитя порой назовет меня «милым господином Корсаром» и будет обходиться со мной дружелюбно и ласково. В прошлое воскресенье я вручил ей роман «Последние рыцари Мариенбурга». Книга была еще с неразрезанными страницами, я даже сам не успел ее прочитать. Она радовалась как ребенок и была со мной весьма словоохотлива и мила. А пока мы так болтали, я упомянул также и Вашу новеллу, она ее необыкновенно хвалила, превознося за стиль и изобретательность. Тут-то она и спросила, мол, не слышал ли я уже о том, что и Вы пишете новый роман».

«Вот, – пылко откликнулся Поэт, вновь вступая в разговор, – и такой роман пишу, герр Корсар, каких ни в Германии, ни в Европе еще не бывало!»

«Об исторических событиях?» – с любопытством спросил книготорговец.

«Об исторических событиях, сугубо исторический, но пусть это останется между нами!»

 

[1] В прежние времена в Германии существовало правило, по которому раков и другие морепродукты можно было продавать только в холодное время года, то есть с сентября по апрель. И в русском, и в немецком языке в названии этих месяцев присутствует звук «р». Рачье племя – метафора, обыгрывающая судьбу не пользующихся спросом книг, чьи нераспроданные экземпляры вновь возвращаются в издательство.