1

Эта история произошла несколько лет назад. Расположившись дивным осенним днем на пассажирских местах почтового дилижанса, что дважды в неделю отправлялся из Франкфурта в Штутгарт, два молодых человека пустились в дорогу. Один из них сел в дилижанс только за Дармштадтом, так что более раннему пассажиру достаточно было одного взгляда на пригожую внешность и приветливость незнакомца, проявленную последним в полной мере, когда тот устраивался рядом, чтобы страх по поводу возможного неприятного соседства тут же испарился. Дальнейшая  совместная поездка доказала, что сделанные первым пассажиром предварительные выводы о том, что его попутчик – благовоспитанный и обходительный юноша, не были ошибочными. Если тот о чем-либо высказывался, то чаще в шутливом тоне, а когда был серьезен, то проявлял искренность и недюжинный ум. Нередко его оброненные в легкой беседе мысли и оценки удивляли собеседника, свидетельствуя об утонченном образовании, светском опыте и начитанности, каковые трудновато было обнаружить в случайном спутнике за его неприхотливым охотничьим костюмом и потрепанной кожаной фуражкой. Вообще говоря, чем дальше дилижанс продвигался на юг, тем чаще молодой человек, к собственному стыду, вынужден был прощать себе всяческие предубеждения, сложившиеся у него по отношению к стране и ее жителям. И верно: легко впасть в предвзятость, коли судить о чем-либо с чужих слов и понаслышке, в особенности, когда тебе всего-то двадцать четыре года от роду.

В каком же искаженном свете представлялась ему эта местность, когда он только задумывал свою поездку! Хотя многие очевидцы восхваляли здешний серпантин, проложенный еще римлянами, как и всю долину Неккара, но все же описание сих красот бледнело и умалялось в сравнении с волшебством Швейцарии, куда и поспешали оные путешественники, следуя по старой римской дороге. Однако, с точки зрения земляков-бранденбуржцев вышеупомянутые свидетельства были пустым звуком. «Здесь, вскоре за Дармштадтом, начинается Швабия», – так объясняли ему в Берлине, сочувственно взирая сначала на географическую карту, а затем еще более сочувственно на юного путешественника, вздумавшего посетить эти края. Тут, мол, заканчивается всякая светская жизнь, всякая образованность; тут живет грубый, беспутный люд, не способный правильно говорить по-немецки. К несчастью, как ему рассказывали, не только низшим классам присущ этот недостаток, но и людям из высшего сословия не хватает лоска; их кругозор весьма ограничен, а меж собою они говорят на таком сорном немецком, что вынуждены, дабы не краснеть перед приезжими, беседовать с ними по-французски. Проездной кошт, коим его снабдили на поездку до Швабии, и все эти досужие россказни так в конце концов затуманили юную и романтически настроенную голову совсем еще зеленому бранденбуржцу, что, пока продолжалось его прекрасное ничегонеделанье, чему способствовал тракт из толченого кирпича и набравшийся шнапса родной немецкий ямщик, он совсем не по делу принял вид одного из тех благовоспитанных молодых джентльменов, что описаны в романах Вальтера Скотта. Именно такие вот юные господа, полные печальных воспоминаний об изысках светского общения и театральных постановках, пресыщенные удовольствиями большого света, обычно уезжают из Лондона, дабы удостоить своим посещением Горную страну и ее варварское население.

Но когда несравненное великолепие этих горных отрогов, богатых вином и фруктами, открылось взору нашего путешественника, когда, озирая благодатные долины, он увидел красные черепичные крыши процветающих деревень и к своему удивлению убедился в опрятности и радушии здешнего населения, когда в череде роскошных буковых рощ перед ним то и дело стали возникать окруженные крепостными стенами старинные зáмки, чьи окна сверкали подобно драгоценным камням, тут бранденбуржец едва не впал в другую крайность. Его захлестнуло чувство восхищения, и он принялся восхвалять увиденное, одновременно переживая за свое родное маркграфство, убогое и плоское, с голой песчаной почвой да чахлым елями, и за своих худосочных сограждан, ибо легко было предположить, что тысячи из них уйдут из жизни, так и не окинув взглядом хотя бы одну из тех роскошных виноградных лоз, чьи грозди в своем бесконечном изобилии поблескивали здесь сквозь зеленую листву. И слабым утешением для нашего юного героя, учитывая его патриотизм, могло послужить лишь то, что, отказав в главном, природа взамен наделила его земляков возвышенными воззрениями, благозвучной речью и превосходной образованностью.

Впрочем, его молодой сосед, хотя в выговоре последнего явно прослеживался южный акцент, разбирался в правилах приличия отнюдь не хуже. По крайней мере, ни один из его вопросов не был задан из любопытства, из желания выпытать у незнакомца что-либо о чинах-званиях, месте рождения или цели путешествия; всю дорогу он держался услужливо, хотя и с достоинством, и явно предпочитал не спрашивать, но отвечать. Он взял на себя заботу информировать своего случайного спутника, нисколько не считая сие за труд, о названиях и истории тех замков и городских поселений, на которые тот обращал внимание.

Какими бы сдержанными и спокойными ни были, впрочем, пояснения молодого человека в охотничьей куртке, касавшиеся вышеупомянутых вещей, все же нашлись два вопроса, относительно которых он высказался более пространно и с долей горячности. Первый раз так случилось, когда его спутник обнаружил свои весьма экзотические представления о светской жизни в Швабии. Шваб покосился на попутчика с удивлением, а потом спросил, не доводилось ли тому бывать в этой стране раньше, возможно, проезжая какой-либо другой дорогой; получив же отрицательный ответ, пустился в спор: «Я знаю, что о нас время от времени ходят странные слухи, особенно в северной части Германии. Насколько эти слухи оправданны, Вы сможете разобраться сами, но прежде я бы посоветовал Вам попривыкнуть какое-то время к нашим нравам, дабы затем со всей непредвзятостью определить, откуда может проистекать подобное мнение. Надо признать, что невыгодное мнение о моей родине складывалось столетиями; во всяком случае, толки о сумасбродстве швабов идут не со вчерашнего дня. Мне, правда, кажется, что большая часть сих явных или мнимых нелепостей была связана с предубеждением, кои народы питают друг к другу, а также с нежеланием немцев селиться в больших городах, что издревле отличало нашу милую Германию от прочих стран. Те же странности, кои соседи примечают в нас, швабах, мы примечаем у наших восточных соседей. В Швабии, например, рассказывают о причудах наших восточных соседей те же басни, какие в ходу о нас самих. А то, что эти предрассудки даже в новейшие времена, кои ознаменованы прогрессом в области культуры и оживлением общественной жизни, нисколько не утратили силу, обусловлено двумя важнейшими причинами, хотя, впрочем, не жители Южной Германии тому виной».

«Позвольте! – с сомнением воскликнул путешествующий бранденбуржец. – Не следует же мне полагать…»

«О наших обычаях судят по моим землякам-южанам, что с оказией посещают северную часть Германии. Будь эти мои соотечественники самыми разумными людьми на свете, им все равно можно было бы предъявить пару-другую упреков, с Вашей точки зрения весьма существенных. Во-первых, речь…»

«Позвольте! – вновь услужливо возразил его спутник. – Это касается не всех; вот Вы, например, премило строите фразы…»

«Что у меня на уме, то и на языке; и с тем, что в этом нет ничего странного, согласится изрядная часть моих земляков. Однако из-за того, что некоторые звукосочетания мы произносим иначе, нежели принято у вас, употребляемые нами устаревшие формы речи на последних слогах либо меняются до неузнаваемости, либо мы проговариваем их слишком быстро, так что наши фразы звучат на ваш вкус непривычно, жестко, почти вульгарно. Те швабы, с которыми Вы сталкивались у себя на родине, это по большей части молодые люди только что из университета, а то и вообще школяры, обучающиеся в Северной Германии, либо торговцы, кои прибыли туда исключительно по делу. Ваши земляки применяют к ним привычные мерки и совершенно зря. Дело в том, что на Вашей родине прилюдное поведение и поступки мальчика или юноши находятся под пристальным вниманием, и очень скоро он научается светскому общению; у нас же подобное происходит позднее лет этак на восемь, а то и десять».

«Ну, так ведь как раз об этом я и говорил! – откликнулся собеседник. – Воспитанность не приходит сама собой, и, стало быть, Вашим землякам не хватает внешнего лоска…»

«Это при том условии, что внешний лоск – действительно наиважнейшая вещь, крайне полезная и необходимая в жизни, и поэтому сей навык в первую очередь надо прививать будущим гражданам нашего государства».

«Этого утверждать нельзя! Но было б хорошо, коли всякий бюргер мог бы взять такое подспорье с собой в дорогу», – предположил приезжий.

«Если навыком пользоваться лишь по случаю, то его потеря – тоже дело случая! – возразил шваб. – И все же не эту тему мы сейчас обсуждаем. Я лишь утверждал, что жители Северной Германии неправы, когда о наших нравах и общественной жизни судят по людям, которые, собственно говоря, еще не вступали в светский круг, которых, может быть, для того и послали в большой мир, дабы поучились они правилам приличия. Разве рискнете Вы, познакомившись с парой юных школяров, еще вчера просиживавших штаны в классной комнате и, может быть, не поднаторевших еще ни в речах, ни в манерах, судить о том, каковы их соотечественники?»

«Конечно же, нет, но признайтесь сами, даже о добропорядочных швабах ходят странные слухи, молва не щадит ни ваших жен и дочерей, ни обычаи и нравы вашего высшего общества».

«Вполне возможно, однако в Швабии о нравах ваших соотечественниц говорят не менее странные вещи, – с улыбкой возразил молодой человек в охотничьей куртке, – например, наши девицы представляют себе северянок исключительно с какой-либо ученой книгой в руках. Другим источником заблуждений по поводу моей родины является, впрочем, поверхностное мнение Ваших путешествующих земляков о семейных отношениях, свойственных швабам. На севере Германии не стоит особого труда войти в чужую семью с помощью обычного знакомства, так что одним махом можно обзавестись аж десятком родственников. В Швабии все не так! Общительность и радушие мы проявляем лишь в своем кругу; попавший в нашу среду незнакомец, как и все чужеродное, способен вызвать лишь удивление, причем его будут скорее избегать, нежели приглашать в дом; однако для такой кажущейся холодности Вам бы следовало найти очевидное извинение. Ваши земляки легче открывают дверь, нежели сердце; но пусть жители моей любимой Швабии более осторожны по натуре, именно они чаще прислушиваются к зову своего сердца, тяготеют к тому, что им любо, меж тем как среди северян с их привнесенными, искусственными нравами этакую позицию днем с огнем не сыщешь».

«Выходит, во вторую очередь источник наших предубеждений кроется в том, – заключил приезжий, – что мои соотечественники, собственно говоря, так и не стали своими в ваших лучших домах?»

«Ну, конечно! – продолжал охотник. – Если Вам улыбнется счастье и Вы освоите науку общения с нашим высшим светом, Вы сможете, не опираясь только лишь на собственное мнение о жизни и нравах швабов, поближе познакомиться с нашими общественными умонастроениями. Вот тогда Вам и откроется, насколько мы искренний и добрый народец, способный, если добраться до нужных струн, выдержать сравнение с кем угодно, достаточно здравомыслящий и образованный, дабы с легкостью определить ту грань, после которой кончается добронравие и начинается достойное осмеяния непотребство».

Это высказывание вчуже позабавило бранденбуржца. «Моему попутчику дорог родной край, – подумалось гостю этих мест, – и он с жаром его защищает, поскольку либо не хочет уничижать своих земляков, либо никогда не видел ничего другого». Со своих позиций приезжий простил швабу эту горячую апологию родных мест, однако не смог отказать себе в удовольствии немного покуражиться над ним, показав, кто тут победитель. Он обратил внимание местного уроженца на те великие преимущества беглой речи, каковые знаменуют превосходство северных провинций нашего отечества над южными, а именно, навык быстро и много говорить ни о чем, столь часто встречающийся в северной части Германии в отличие от ее же Юга. Действительно, в окрестностях Бранденбурга во все времена насчитывалось аж по двадцать прозаиков и поэтов против одного литератора-южанина! И только когда путешественники увидели из-за поворота дороги величественные развалины гейдельбергского замка, швабу наконец-то удалось, указав на них своему спутнику, пресечь поток его красноречия. Восторгу и удивлению приезжего не было предела. Эти рыжеватые каменные развалы отсвечивали в закатных лучах осеннего солнца еще более густым багрянцем, тогда как зелень деревьев и кустов, разросшихся в обломках стен, в наступающих сумерках обрела дивный темно-зеленый оттенок. Через пустые высокие оконные проемы был хорошо виден темнеющий вдали лес и вершина горы, покрытая той легкой дымкой, чьи таинственные чары способны перейти на любой предмет, а в водах Неккара отражались багряные вечерние облака и темно-голубое небо.

«Настолько ли поэтично графство Бранденбург?» – спросил охотник с добродушной ухмылкой.

Казалось, гость его не услышал. Он безотрывно глядел на чарующую картину, будто и в самом деле чувствовал, что споры о поэзии в таком антураже вряд ли уместны.

После этого случая, впрочем, к охотнику вернулась прежняя безмятежность, и его лицо вновь обрело непринужденное выражение; он стал обходить стороной спорные вопросы и даже, как могло показаться, о некоторых вещах упоминал с превеликой осторожностью.

Но когда – ввиду наступления ночи, притупившей внимание обоих путешественников к окружающему пейзажу – их разговоры перешли на политику и недавние события в мире, молодому бранденбуржцу, поневоле смутно различавшему лицо соседа, примерещилось, что дыхание последнего участилось, речь стала более взволнованной и отрывистой. По-видимому, тема, затронутая в беседе, весьма интересовала молодого шваба. Говорили о Германии, ее образе и скрытой силе. С определенной горечью собеседник нашего бранденбуржца проводил параллели между «прежде» и «теперь», не очень-то напирая на преимущества нового времени. Гость, чьи принципы в общем и целом никак не сочетались с подобными воззрениями, не преминул добавить к сказанному, причем не без самодовольства, пару заключительных тезисов. К своему несчастью, начал он с того, что произнес следующее: «Я – пруссак!» Уже одним этим, сам того не желая, гость так взвинтил своего соседа, что дурное настроение последнего только усилилось. Шваб забыл всякую осмотрительность, всякое благоразумие и со словоохотливостью, которая пригодилась бы для более подобающего места, постарался провести в жизнь свои идеи, и не было для него ничего столь высокоавторитетного, чтобы не сметь применить к оным высотам свои собственные мерки. Уроженца Пруссии, знавшего о подобных людях разве что понаслышке и под пугающим именем «кёпеникеры»[1], эти откровения привели в ужас. Слыханное ли дело, чтобы ямщику или пассажиру в брюхе дилижанса приходилось выслушивать нечто подобное? Шпандау, Кёпеник, Юлих и прочие всевозможные исправительные учреждения, будоража фантазию, предстали перед его внутренним взором, и он не нашел лучшего способа принудить своего попутчика к молчанию, как забиться в угол и притвориться спящим.

 

2

Когда ночные передряги остались позади и оба наши путешественника утром проснулись, они увидели невдалеке выплывающие из тумана башни Хайльброна. «Здесь конец моего пути, – сказал господин в зеленой охотничьей куртке, махнув рукою в сторону города, – и я Вам благодарен за то, – добавил он, взглянув на своего спутника по-приятельски, – что на этот раз неохотно покидаю сей экипаж. Как бы мне хотелось провести еще денек в Вашем обществе!»

«Теснота сближает! – ответил бранденбуржец. – В течение уже четырнадцати дней на мою долю выпадает сей жребий; мне кажется, что люди, которые, проживая в большом городе, годами не могут перемолвиться словом, соседствуй они даже дверь в дверь, здесь естественным образом принуждены к близкому общению. Место рядом со мной заполняется и пустеет чаще, нежели в боевом строю. И все же, на мое счастье, Вы-то, по крайней мере, соседствовали со мною достаточно долго, чтобы самым приятнейшим образом просветить меня в отношении Ваших родных мест».

«Собираетесь ли Вы задержаться в Вюртемберге подольше?»

«Я еду к родственникам моей матери, – ответил гость, – и от того, понравятся ли мне они сами и их резиденция, зависит, сколько времени я там проведу».

«Трудненько нам будет снова увидеться, – сказал Зеленый Охотник, – во всяком случае, я не знаю, что буду делать после Штутгарта. Однако никогда не упускайте из виду того, что я Вам сообщил о характере моих земляков. Если Вы будете хоть немного считаться с их образом мыслей, их обычаями, то повсюду станете желанным гостем. Тогда в глазах наших дам тот факт, что Вы не из местных, лишь добавит Вам привлекательности, а наши мужчины… Так ведь тут все зависит от круга Ваших знакомств! Однако остерегайтесь, – присовокупил он с улыбкой, столь же ироничной, сколь дружелюбной, – объявлять во всеуслышание…»

«Ну?» – воскликнул гость, полный надежды, что сейчас ему скажут что-то важное.

«…что Вы пруссак, а вовсе никакой не немец».

Оглушительный рев ямщицкой дудки и грохот тяжелого экипажа по каменной мостовой заглушили ответ приезжего.

[1] связано с названием расположенной на территории современного Берлина крепости Кёпеник, в которой в качестве заключенных в описываемое время пребывали сторонники демократических преобразований, так называемые «демагоги»