Нищенка с Моста Искусств

 

1

Всякий, кто в 1824 году по вечерам хоть изредка заглядывал в трактир «У английского короля» в Штутгарте или в послеобеденное время между двумя и тремя часами разминал ноги в окрестностях тамошнего большого бульвара, не мог не запомнить, коли не жаловался на память, парочку колоритных фигур, привлекавших к себе всеобщее внимание. Речь идет о двух мужчинах, решительно и во всех деталях отличавшихся своим внешним видом от заурядных штутгартских выпивох и любителей променада; скорее всего, эти двое пришлись бы ко двору на знаменитом Прадо в Мадриде или за столиком кафе в Лиссабоне или Севилье. Один из них был в преклонном возрасте, долговяз и худ, отличался черноватыми с проседью волосами, темно-карими глазами, сочными и пылкими, орлиным носом и тонкими, плотно сжатыми губами. Он держался с достоинством, вышагивал медленно и твердо. К его черного бархата рубахе и чулкам, к роскошным розам на его туфлях, к широким бантам, стягивающим под коленями короткие штаны, к болтающейся у бедра длинной тонкой шпаге, к высокой, почти шпилеобразной шляпе с большими полями, косо сдвинутой на лоб, можно было бы добавить, коли бы хватило фантазии, короткую тореадорскую куртку и испанский плащ вместо черного фрака, в который старик нынче облачился.

А слуга, не менее гордой поступью следовавший за своим хозяином? Разве не подражал он своим плутоватым и наглым видом, своим клоунского разбора чужеземным платьем и тем, сколь развязно поглядывал он по сторонам, известному персонажу испанских комедий, коему на роду написано оставаться тенью своего господина и наслаждаться лицезрением мира сего, не ставя ни в грош его чудеса? Сей слуга и малообразован, и горд не в меру, однако по части изворотливости и лукавства много выше своего хозяина. Вышеуказанный персонаж держал под мышкой солнечный зонт, привычный для южных широт, и вкупе с ним дождевой плащ, а в его руках находилась серебряная шкатулка с сигарами и сигарный фитиль.

Ну, кто б ни остолбенел, коли бы увидел сих двух мужчин, неспешно прогуливающихся по бульвару? А ведь это были весьма известные люди, причем один рекомендовал себя доном Педро ди Сан Монтанья Лигец, гофмейстером принца П. в изгнании, ныне временно пребывающим в Штутгарте, а другой, будучи его слугой, откликался на имя Диего.

Зачастую так оно и бывает, что самое пустяковое и впрямь ничтожное происшествие способно все изменить, сделав человека известной и приметной личностью. Именно это и произошло с молодым Фрёбеном, который вот уж полгода (а именно столько времени, пожалуй, его местопребыванием был Штутгарт) всякий день ровно в два часа пополудни появлялся в воротах старого замка, следуя к месту городских гуляний, затем три раза обходил вокруг озера и пять раз пересекал большую парковую аллею из конца в конец; а мимо него двигались вереницы роскошных экипажей, шли своей дорогой красивые девушки и то и дело попадались навстречу директора департаментов, разнообразный чиновный люд и армейские лейтенанты. Однако никто не удостаивал его вниманием, ибо для всей этой людской массы он был ничем не примечательной персоной примерно от двадцати восьми до тридцати лет от роду. Все переменилось в тот послеобеденный час, когда сей молодой человек, прогуливаясь по бульвару, наткнулся на дона Педро, который ему весьма дружески поклонился, а затем, доверительно взяв под руку, настойчиво и горячо с ним заговорил, увлекая за собой, а уж сия совместная прогулка по аллеям парка возбудила всеобщее любопытство; иные из встречных даже выказали неприкрытый интерес, размышляя над тем, почему гордый испанец, до того ни с кем не изволивший разговаривать, проявил повышенное внимание именно к этому юнцу.

С той поры все самые привлекательные девушки, встречавшиеся ему во время прогулок, взяли себе на заметку, что вышеупомянутый незнакомец весьма недурен собой; более того, они нашли сию персону весьма интригующей, даже влекущей, отнеся ее к разряду людей, коих днем с огнем не найти на большом бульваре. Директора департаментов и прочий чиновный люд задавались вопросом, кто таков сей юнец. И лишь некоторые из господ лейтенантов могли с уверенностью пояснить, что данный молодой человек время от времени интересуется бифштексами, обедая при галерее братьев Буазере и господина Бертрама, около полугода проживает на Дворцовой улице и владеет великолепным мекленбуржцем для выездки. Они добавляли к рассказу еще кое-какие сведения о достоинствах вышеупомянутого жеребца, например, о его статях и масти, о возрасте и предполагаемой цене, а затем переводили разговор на лошадей вообще, должно быть, осчастливливая слушателей весьма поучительными сведениями.

Однако с той поры молодого Фрёбена то и дело видели в обществе дона Педро, и у него тоже вошло в привычку все вечера напролет просиживать в трактире «У английского короля», где Фрёбен, сторонясь других посетителей, сидел близ своего старшего друга и только с ним и общался. А Диего стоял за стулом своего господина и прилежно снабжал обе персоны хересом и сигарами. Собственно говоря, никому не было ведомо, каким образом эти два человека сошлись или что примечательного нашли друг в друге. Судили так, рядили этак, делали смелые предположения и, в конце концов, пришли к выводу, что лучше спросить у Фрёбена лично, а уж молодой человек, если захочет, сам даст наиточнейшие разъяснения.

 

2

А разве не в дивной галерее братьев Буазере и их компаньона Бертрама произошла первая встреча и знакомство вышеупомянутых персон? Хлебосольные владельцы галереи разрешили молодому человеку посещать их собрание картин, когда ему вздумается; и тот не преминул воспользоваться случаем; он предпочитал бывать здесь исключительно в предобеденный час, когда галерея только-только открывалась. Мог идти дождь или снег, погода могла быть прекрасной и манить на загородную прогулку, однако всякий раз Фрёбен выбирал галерею; часто молодой человек выглядел больным и все же появлялся здесь. Впрочем, было бы ошибкой превозносить господина Фрёбена якобы за высокий художественный вкус, тем более, по наивности предполагать, что он изучает великолепные полотна старых голландцев или делает с них копии. О нет, он тихо входил в дверь, молча здоровался и сразу шел в дальнюю комнату, где находилась всего одна картина; здесь он оставался надолго, рассматривал полотно, а затем так же тихо покидал картинную галерею. Владельцы галереи слишком любили Фрёбена, чтобы спрашивать напрямую о причинах столь удивительного пристрастия к одной картине; однако даже в них естественным образом просыпалось любопытство, ибо молодой человек частенько уходил, не слишком-то и скрывая слезы, застилавшие ему глаза.

Значительной исторической или художественной ценности эта небольшая картина не имела. Это был портрет дамы, одетой частью по испанскому, частью по старонемецкому обычаю. Ее милое, цветущее лицо с ясными, полными любви очами, с изящным, утонченным ртом и нежным, округлым подбородком казалось живым на фоне подмалевки. Прекрасный лоб обрамляли пышные волосы и небольших размеров шляпка, украшенная роскошным белым пером и с некоторым лукавством сдвинутая чуть набок. Одеяние оставляло открытой лишь ее прекрасную, нежную шею, обремененную тяжелой золотой цепью, которая свидетельствовала как о благонравии, так и о высоком общественном положении этой дамы.

Пошли слухи, что молодому человеку мог полюбиться сей портрет, как принцу Калафу полюбилась принцесса Турандот, хотя нашему влюбленному надеяться было вовсе не на что, ведь картине стукнуло, почитай, триста лет, и той, что позировала художнику, больше и на свете-то нет.

Спустя некоторое время выяснилось, что молодой Фрёбен не единственный поклонник вышеупомянутой картины. В один из дней принц П. со всей своей свитой удостоил галерею визитом. Дон Педро, гофмейстер принца, покинул слоняющуюся от картины к картине толпу зевак и стал в одиночку бродить по залам, стремясь осмотреть коллекцию целиком; и тут в него словно ударила молния: вскрикнув от удивления, он так и застыл возле портрета означенной дамы. Когда принц решил уходить, приближенные долго и тщетно искали гофмейстера. Наконец, его обнаружили у картины; скрестив руки и полузакрыв огненные очи, дон Педро созерцал ее, не замечая ничего вокруг.

Ему сообщили, что принц уже спускается с лестницы, однако старик в это мгновение был занят лишь одной мыслью. Он пожелал узнать предысторию этого полотна. Ему ответили, что картину создал знаменитый художник несколько сотен лет назад, и лишь по воле случая она оказалась в руках нынешних владельцев.

«Господи, да ничего подобного! – воскликнул старик. – Эта картина недавняя, ей никак не дашь и ста лет; откуда, скажите мне, откуда она у вас? Ах, умоляю, помогите мне ее найти!»

Дон Педро был уже в почтенном возрасте, да и выглядел он весьма солидно, поэтому никто не рискнул посмеяться над столь эмоциональным поведением старика. Впрочем, когда при нем вновь во всеуслышание стали утверждать, что портрет весьма древний и принадлежит, по всей вероятности, кисти самого Лукаса Кранаха, то гофмейстер озабоченно покачал головой.

«Не извольте гневаться, господа! – сказал он, клятвенным жестом положа руку на сердце. – Всех вас, милостивые судари, дон Педро ди Сан Монтанья Лигец держит за честных людей. Не думаю, будто вы, как истые торгаши, сознательно завышаете возраст картины, надеясь продать ее втридорога. Я здесь лишь благодаря вашему соизволению, стало быть, плоды удивления, столь свойственные мне как провинциалу, были сорваны по вашей милости. Но сказанное вами повергает меня в недоумение, ибо я лично знал даму, что послужила моделью для сего портрета». С этими словами он покинул комнату, сопровождаемый почтительными поклонами.

«В точности так! – воскликнул один из совладельцев галереи. – Ведь если доподлинно неизвестно, кто является автором портрета, а также каким образом и когда именно холст попал в галерею, к тому же тайна его многолетнего пребывания в Ц. покрыта мраком, как не обмануться по поводу этой дамы? Разве молодому Фрёбену, что приходит сюда почти ежедневно, не грезится его прошлое? Разве этот старый сеньор, чьи очи только что горели молодым огнем, не вправе настаивать, что дама, изображенная на портрете, его давняя знакомая? Странным образом вполне разумные люди часто бывают вовлечены в игру воображения; и я разуверюсь в самом себе, коли сей португалец здесь больше не появится».

 

3

И ведь сбылось! Едва в первой половине следующего дня галерея открылась, как дон Педро ди Сан Монтанья Лигец своей четкой, уверенной поступью проследовал от входных дверей, минуя нескончаемые ряды живописных полотен, к той комнате, где находился портрет дамы с пером на шляпе. Он подосадовал, что место возле картины уже занято и, вопреки его намерениям, здесь нельзя целиком и полностью уединиться, дабы приступить к изучению вожделенного портрета во всех подробностях. Возле холста находился некий молодой человек, то настойчиво созерцавший изображение, то отходивший к окну, чтобы понаблюдать движение облаков и вновь вернуться к портрету. Все это раздражало старика, но – надо иметь терпение.

Он попытался заняться другими полотнами, однако, весь в размышлениях о вожделенном портрете, то и дело оборачивался, чтобы определить, не исчез ли наконец-то из поля зрения молодой господин, но тот стоял как стена, погрузившись в лицезрение картины. Гофмейстер кашлянул, надеясь пробудить юнца от его длительных мечтаний, но тот продолжал грезить; он пошаркал слегка ногами, однако, хотя молодой человек огляделся по сторонам, взгляд его прекрасных глаз сомнамбулически скользнул мимо старика и вновь остановился на картине.

«Святой Петр! Святой Яков Компостельский! – проворчал дон Педро. – Ах, какой надоедливый, бестолковый верхогляд!» Недовольный, он покинул вожделенную комнату, а следом и галерею, ибо чувствовал, что сегодня ему не получить желаемого удовольствия, ибо оно будет отравлено раздражением и злостью. Но лучше бы он дождался! На следующий день галерея была закрыта для посетителей, и ему пришлось вытерпеть еще сорок восемь часов ожидания, прежде чем вновь получить возможность приблизиться к портрету дамы, в высшей степени его интриговавшему. Еще колокол монастырской церкви не успел целиком отзвонить полдень, а уж старик с пристойной быстротой поднялся по лестнице, вошел в галерею, поспешая к знакомой комнате и – вот удача! Он был первым, а значит, мог в одиночестве и без помех любоваться картиной.

Он долго не отводил от изображенной на портрете дамы своего пристального взора, вновь и вновь его глаза наполнялись слезами; проводя ладонями по седым ресницам, старик тихо шептал: «О, Лаура!» И тут до его ушей отчетливо донесся чей-то вздох; старик вздрогнул и, обернувшись, увидел, что вчерашний молодой человек вновь здесь и разглядывает портрет. Досадуя, что его прервали, гофмейстер мимолетным кивком поприветствовал молодого человека, тот поклонился в ответ более дружелюбно, сохраняя при этом не менее горделивую позу, нежели урожденный испанец. И на сей раз последний попытался переждать своего нежеланного соседа, однако не преуспел в этом; более того, старик к своему ужасу увидел, что молодой человек взял стул, установил его в нескольких шагах от картины, явно собираясь предаться ее лицезрению со всеми удобствами и располагая для этого должным свободным временем.

«Вот вертопрах! – проворчал дон Педро. – Я даже склонен полагать, что он хочет посмеяться над моими сединами». И старик вышел вон, будучи еще более недовольным, нежели накануне.

В гостиной он встретил одного из хозяев галереи; от всего сердца поблагодарив за удовольствие, которое ему доставили собранные здесь картины, старик все же не удержался от искушения и сказал кое-что нелестное в адрес юного возмутителя спокойствия. «Господин Б., – воскликнул он, – как Вы могли заметить, меня главным образом интересует одна из Ваших картин; она безмерно влечет меня и значит так много – так много, что я и предать не могу. Я пришел, ответив на Ваше приглашение. Присутствие посторонних лиц меня обременяет; впрочем, как я успел заметить, в этот час посетители здесь не задерживаются, но – Вы только вообразите! – некий злонамеренный молодой человек постоянно следит за мною, появляясь в галерее именно тогда, когда я там, и долгими часами мешает мне любоваться портретом, хотя его это нисколько не касается. Да он попросту испытывает мое терпение!»

Господин Б. улыбнулся. Уж он-то доподлинно знал, кто именно мог потревожить старого барина и помешать его уединению. «А с Вашим последним утверждением я и вовсе не могу согласиться, – воскликнул господин Б., – ибо мне сдается, что молодому человеку сей портрет дорог ничуть не менее, нежели Вам лично. Берусь утверждать, что он приходит сюда едва ли не каждый день и подолгу разглядывает картину».

«Но почему? И кто же он такой?»

«Речь идет о господине Фрёбене, – ответил Б., – чье пребывание в Штутгарте длится вот уже пять, а то и шесть месяцев кряду. И с тех пор, как он впервые увидел портрет дамы с пером на шляпе, тот самый, что Вам понравился, ему угодно регулярно приходить в галерею именно в указанный Вами час, дабы вновь увидеть эту картину. Тут право первенства не за Вами, поэтому позвольте Фрёбену вдоволь налюбоваться картиной, ибо он делает это уже довольно давно».

«Бог ты мой! Неужели шесть месяцев кряду? – воскликнул старик – О нет, если я, пусть даже в глубине души, не по праву горько обидел такого человека, Господь мне этого не простит; вдобавок мне кажется, что я сгоряча поступил с ним невежливо. Так Вы утверждаете, что он – порядочный человек? Ну, уж нет, дона Педро Лигеца никто не посмеет обвинить в том, что он попусту обидел незнакомого человека! Я Вас умоляю, скажите ему… Впрочем, забудем это! Как только мы снова встретимся, я сам с ним поговорю».

 

4

Когда старик на другой день вновь объявился в галерее и застал Фрёбена у картины, он подошел к нему с намерением выказать истинное дружелюбие; а когда молодой человек почтительно освободил место для дона Педро, дабы тот мог более тщательно осмотреть портрет, гофмейстер, учтиво поклонившись, сказал: «Если я не заблуждаюсь, милостивый государь, Вы не в первый раз появляетесь здесь и, полагаю, именно ради этого полотна».

«То, что понравилось Вам, нравится и мне; меня эта картина влечет с такой силой, что я, как и Вы, вряд ли смогу когда-нибудь налюбоваться ею в достаточной мере».

Фрёбена удивила проявленная стариком учтивость. Ранее ему бросилось в глаза, с каким вниманием старик рассматривал картину. Фрёбену самому хотелось поразузнать об этом человеке, однако после вчерашнего чопорного, холодного приветствия столь быстрый переход к дружелюбию весьма его озадачил.

«Вы правы, сударь! – ответил он, немного помедлив. – Соглашусь, что именно это полотно привлекает меня более всех прочих, так как – и причина в этом – оно располагает чем-то таким, что имеет для меня большое значение». Старик вопрошающе посмотрел на Фрёбена, поскольку полученный ответ его не вполне удовлетворил, и молодой человек разъяснил сказанное: «В произведениях искусства, особенно в живописи, много загадочного. Нередки случаи, когда у картины толпятся тысячи людей, по достоинству оценивая рисунок, восхищаясь колоритом, но ее истинного смысла им не дано постичь, в то время как одному из точно таких же зрителей картина открывает всю свою глубину. Часто этот человек зачарованно застывает перед такой картиной и вряд ли способен оторвать хоть на мгновение свой взгляд; он возвращается опять и опять, чтобы еще раз ее увидеть».

«Возможно, Вы правы, – задумчиво произнес старик, глядя на портрет, – и все же… я полагаю, что сказанное Вами касается лишь великих полотен, лишь той живописи, в чью композицию художник заложил скрытую идею. Многие пройдут мимо, пока, в конце концов, кому-то одному не откроется глубинный смысл живописного образа, и тогда замысел мастера встанет перед ним во всей своей чувственной силе. И все же – можно ли с уверенностью отнести сказанное ко всем женским головкам, кои когда-либо изображались на холсте?»

Молодой человек смущенно зарделся. «А почему бы и нет? – спросил он, улыбнувшись. – Прекрасные формы этого лица, благородный лоб, этот мечтательный взгляд, эти прелестные губы, разве не порождено все это вдохновением мастера? Не потому ли запечатленные здесь черты столь притягательны, что…»

«Ах, позвольте, позвольте, – благодушно не согласился старик, – женщина, воссозданная художником, была, разумеется, настоящей красоткой, но у нашей прелестницы имеется родовое имя».

«Как? Из какой же она семьи?» – воскликнул юноша в изумлении, он даже засомневался в душевном здоровье старика, однако услышанная только что новость возбудила его до крайности. Подумав, он добавил: «Эта картина – порождение чистой фантазии, сударь! Ей не менее нескольких столетий!»

«И Вы тоже верите в эти россказни? – старик сбавил голос. – Между нами говоря, на этот раз собственникам картины изменило чутье; я уверен, что эта дама мне знакома».

«Ради Бога! Так Вы знаете ее? Где она сейчас? Как ее зовут?» – в сильном возбуждении Фрёбен так и сыпал словами, схватив португальца за руку.

«Скажу лучше, что я имел счастье ее знать! – отвечал тот дрогнувшим голосом, вперив в портрет наполненные слезами очи. – Да, я имел счастье знать эту даму около двадцати лет назад, будучи в Валенсии; но как давно это было! Это небезызвестная донна Лаура де Тортози».

«Двадцать лет! – печальным эхом откликнулся молодой человек, совершенно пав духом. – Ужели двадцать лет? О нет, это не она!»

«Вы изволите сомневаться? – вспылил дон Педро. – По-вашему, это не донна Лаура? Так Вы вообразили себе, будто некий мазила мог попросту выдумать сии черты, опираясь на собственную фантазию? Впрочем, мне бы не хотелось возводить напраслину на беднягу живописца, ибо тот, кто рисовал сей портрет, был весьма дельным человеком; гляньте, как правдиво и честно ложатся мазки, они точны и свежи, как сама жизнь, что расцветает перед нашими глазами. Неужели Вы способны поверить, что столь мастеровитому портретисту больше ни разу не удалось извлечь из собственной фантазии еще хотя бы один подобный образ? Вы не находите, что, даже не зная семьи Тортози, можно предположить здесь фамильное сходство, явно присутствующее в облике изображенной на портрете дамы? Не сама ли природа запечатлела фамильные черты на лике нашей прелестницы, а художник, отнюдь не склонный доверять полету воображения, всего лишь сделал хорошую копию. Это ее портрет, можете мне поверить! Ей-богу, за этим образом нет ничего иного, кроме той донны Лауры, какой она была тогда, двадцать лет назад, в любезной моему сердцу Валенсии».

«Почтеннейший сеньор! – заспорил Фрёбен. – Это всего лишь сходство, обманчивое сходство. Часто почитают за истину, будто видели своего знакомца, ибо внешность, мол, говорит сама за себя, вот только костюм странноват, скроен на старинный лад, а затем выясняется, что это был его прадед, современник Тридцатилетней войны, или, паче того, вообще неизвестно кто. Добавлю к этому, что неважно, передает ли портрет так называемые фамильные черты и вправду ли на картине вылитая дама Вашего сердца, любезная донна Лаура, ибо как раз эта картина, вот эта самая – стара как мир, насколько можно судить хотя бы по церковным описям и метрикам. Ибо пребывала она в церкви Марии Магдалины в Ц. около 150 лет кряду, попав туда случайным образом, а не как заказная работа; судя по многим признакам, это полотно принадлежит кисти немецкого художника Лукаса Кранаха».

«О, мои глаза, чтоб вам было пусто! – воскликнул в сердцах дон Педро, резко вскакивая с места и берясь за шляпу. – Ужели сам Сатана вживе предстал предо мною, дабы посредством сего портрета вновь погрузить меня в уныние и скорбь? Неужели я и на старости лет не избавлен от иллюзий?» Вскоре шаги старика, даже не пытавшегося сдержать слезы, загрохотали на выходе из галереи.

 

5

И все же не в последний раз посетил он это место. На пару с Фрёбеном сей чужестранец то и дело проводил время возле портрета, постепенно завязав дружбу с молодым человеком. Старик все более завоевывал доверие Фрёбена за счет осторожных, хотя и весьма недвусмысленных суждений, за счет благожелательного отношения ко всему на свете, ибо сие свойство составляло основу его существа, за счет исключительной благовоспитанности, превосходной эрудиции и редкого для нашего времени понимания сути вещей. Дон Педро чувствовал себя чужаком в этом городе, он был поистине одинок, хотя и не настолько погиб для мира сего, дабы не мечтать время от времени о вдумчивом собеседнике. Как-то так получилось, что он незаметно сблизился с молодым Фрёбеном; то, что влекло старика к молодому другу, не так уж просто было выразить словами, но, во всяком случае, в основе лежало то общее отношение к упомянутой картине, каковое без всякого преувеличения можно было бы назвать любовью.