НИЧЁ СЕБЕ!

 

В одном дальнем городе жила-поживала ещё совсем не старая вдова Белослава. Хороша была собою! Всяк оглянется, кто мимо пройдёт: стан у Белославы гибкий, девичий, шея белая, лебединая, круг головы коса льняная, на щеках зоревой румянец, улыбка добрая, мягкая, а в тёмных глазах — вечная печаль.

Идёт однажды Белослава берегом озера и думает, как грустно жить на свете. Раньше любила она и небушко ясное, и ветер озорной, и дом свой уютный любила, да вдруг всё разом разлюбила. Муж помер, а дочь единственная Рада замуж вышла, и дом опустел, помрачнел, будто солнышко его покинуло. Возвращаться туда не хочется. Хоть топись! Но самой в воду не броситься: решиться страшно, может, волна высокая поднимется и смоет в тёмную бездну забвения.

Не поднимается волна высокая, а кротко плещется у берега хрустальная вода, и всё кричат о чём-то чайки белокрылые.

— Пойду дальше, куда ноги и мысли несут, — решила Белослава и отправилась полем в сторону леса дремучего.

Но труден путь оказался: то на пенёк наткнётся, то на болотце зыбкое набредёт. Силы стали её покидать. Вдруг заметила тропинку, и привела она прямо к дому родному.

А у двери незнакомец сидит: собою сухонький, чёрненький, бородёнка реденькая, усы ёжиком. Хотела обойти его Белослава, а незнакомец молвит:

— Что сторонишься меня, красавица? Сколько хожу за тобой, никогда не замечаешь, а ведь покой и счастье я твоё. Будь добра, подай водицы.

Засмущалась Белослава. Точно языка лишилась и воли. В дом впустила, водой напоила…

 

— И зачем это нас, взрослых людей, сказкой потчуют? — может спросить читатель.

— Потому как в сказку верить хочется, словно в быль… сказочную. Или я ошибаюсь?

 

ЧИСТАЯ СУББОТА

 

Было Зое под сорок, когда решилась она семейное гнёздышко свить. Скажи ей об этом года два назад, посмеялась бы только, отмахнувшись:

— Не плохо ли Вам оттого, что мне хорошо?

Но когда влюбилась дочка, а потом, выйдя замуж, и вовсе из дома уехала, ощутила Зоя и на душе, и в доме столь печальную пустоту – взвыть можно. Помогли друзья, надоумив её познакомиться с работящим, свободным, непьющим мужчиной.

Лука жил на селе. Считался и скульптором, и художником, хотя ни картин, ни скульптур его никто никогда не видел. Что-то строгал, что-то пилил, делал порой табуретки, стулья… В личной жизни Луке не везло: был он, по собственному мнению, человеком на редкость добрым, но женщинами до сих пор непонятым.

 

Когда над славным селом Орешино давным-давно рассеялся ночной туман, с пожеланием доброго утра заявился к Луке на дачу его давний знакомый Александр Ильич — средних лет и среднего роста, поджарый, белобрысый, не больно красивый, но очень приветливый мужчина, по прозвищу Альчик.

Лука ловко орудовал рубанком, выстругивая доски для наличников. Сегодня была суббота, и в сладком предвкушении бани, которую решил сегодня истопить, Лука ещё и умудрялся подпевать под весёлый свист смоляных стружек.

— Хорошо устроился! — гаркнул Альчик. — Поёшь и чуть ли не пляшешь!

— А что нам, молодым да неженатым! Садись. Рассказывай, — ничуть не удивился его приходу Лука, подтягивая съехавшие с тощих бёдер и вытянутые на коленях рабочие штаны.

В недалёком прошлом женщин считали чуть ли не самыми болтливыми в мире. Потом справедливо заметили: мужчины нисколько в том приятном времяпрепровождении не уступают. Даже превосходят, потому что не только о личном пекутся. Говорят и яростно спорят о политике, рыбалке, искусстве, работе… А Лука с Альчиком были не просто давно и хорошо знакомы. Вместе и работать довелось, и по дачному строительству они друг другу помогали.

Тары-бары, стары шаровары, как бы между прочим состоялся разговор о новом, оттого интересном знакомстве, по мнению Альчика, ничему и никому не обязывающим, так, для души и общего здоровья. Луку это вполне устраивало. Было решено, чем скорей, тем лучше, а значит, прямо сегодня, здесь, не меняя планов этой чистой субботы, в бане.

Зое, конечно, сказано так не было. Просто природа, дача, приятная компания и баня — на всякий случай, если настроение будет. Но скажи любому городскому жителю о предстоящей бане, кто же откажется от этого, ещё и бесплатного удовольствия…

Всё складывалось лучше некуда. Лишь скромные лучи заходящего солнца скользнули по зовущим окнам, у Зоиного подъезда остановилась вишнёвого цвета «Лада». Открылась дверца, и по ступенькам вверх на второй этаж резво прошла модно одетая, привлекательная женщина, верная подруга Альчика и Зои Даша. Подруги загадочно пошептались, хотя в двухкомнатной квартире и так, кроме них, никого не было. Какое-то время Зоя раздумывала, подойдя к широкому окну, затем судорожно рванулась к шифоньеру, вытаскивая из груды белья розовый купальник…

— В игре да в дороге людей узнают, — напомнила поговорку Даша. Подошла к Зое, обняла её.

Решительно стукнули дверцы шифоньера, потом и машины. Поехали! Лука сидел за рулём, рядом — Альчик, женщины устроились сзади, тихонько переговариваясь и посмеиваясь над щёгольскими шутками мужчин.

«До чего лохматый! — удивлялась Зоя, посматривая на Луку. — Бородища, усищи, а волосы густые, чёрные, чуть ли не до плеч, с проседью. Ну, так вообще ничего — лесное чудо. Если его подстричь, побрить…»

Словно читая её мысли, Лука обернулся, подмигнув:

— Моё «графство» Орешино скоро.

«Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…» — голосисто затянула Даша, радуясь новой возможности повеселиться.

«Почему село — Орешино? — размышляла её подруга. — Зарослей орешника не заметно, а вот добротные коричневые и бежевые домики… и впрямь точно крупные ядрёные орехи вдоль пыльной дороги рассыпаны».

Дача Луки стояла у пруда, была новой, двухэтажной, на одном из окон — резные наличники, из трубы вился седой дымок. Дворняга Ютка, заливисто лая, бросилась хозяину в ноги, тут же выпросив аппетитную косточку. На чём и поймалась, без лишних хлопот хозяина попав в собачью будку.

Жар нужно было срочно поддержать, и мужчины засуетились у бани, расположенной на первом этаже дачи рядом с кухней.

Женщины привычно взялись за приготовление салатов. Быстро смеркалось. Серая кошка Нюрка путалась в ногах, напрашиваясь на ласку.

— Как тебе Лука? — сгорая от любопытства, спросила Даша. — Машина, дача, в городе жильё какое-то…

— Не знаю… — смущённо пожала плечами Зоя. Она понимала — это был предназначенный для неё мужчина, и уже не хотела говорить о нём плохо. Зоя всегда отличалась редкостной добропорядочностью.

А баня оказалась настоящей, деревенской: с духмяным берёзовым паром, обволакивающим и вместе с тем согревающим жаром, беспечным весельем под шум и свист берёзовых и дубовых веников да яростным шипением воды на круглых огнедышащих камнях. Парились все вместе, но застенчиво, в купальном одеянии. Альчик парил Луку, Даша — Альчика, Лука выхаживал веничком и Зою, и Дашу. Потом Зоя и Даша парились одни, удивительно тонко и звонко повизгивая.

— Зойка, я не думала, что ты такая фигуристая, ой, думала, но чтоб такая… прямо Дюймовочка… не ожидала. Лука, наверно, уже в тебя влюбился.

— Ошалел я тогда — что за симпатичное, маленькое создание на мою голову неожиданно обрушилось? — признался позже Лука. — Тебя же рисовать, ваять… Нет, больше говорить не стану, ещё зазнаешься…

А Зое он и в бане-то не очень понравился: худой, длинный, сутулый, шумный.

— Хороша банька! Не жалейте костей, душу берегите! — кричал Лука, выступая на правах радушного хозяина. — Теперь на улицу — и в пруд! Да не бойтесь вы! Расслабьтесь, расслабьтесь, господа! Шлёпки, сандалеты надевайте, не волнуйтесь: всем хватит!

Прохладный августовский вечер вот-вот к сентябрю подкатится. Звёзды яркие, близкие или на небе, или в пруду плещутся. И как с ними, такими лучистыми и манящими, озорными, а то и безумно падающими, луна спокойная справляется? С диким гиканьем прыгнешь в холодную воду, и все звёздочки смешаются, а может, они уже в брызги холодные превратились? Поплывёшь на спине — с неба невозмутимо смотрят, перемигиваются, посмеиваются. Не пруд — чудо великое! Широкий, глубокий, не только лягушкам и соседям хватит места. Хоть обожгла, но и взбодрила водица.

— Вот и познакомились! — прогоготал рядом Лука. — Что раньше было, всё ничто. Вот оно, вот оно — настоящее, — поднял Зою на руки, помогая взобраться на мостик.

Ну и красота — чистая суббота?!

— Ква — ква — ква, — вторили лягушки. — Квасота!

 

МОЛОДИЛЬНЫЙ ПРУД

 

Не сразу состоялось следующее свидание. Лука уехал в Москву к дочке. Неожиданное, ошеломляющее веселье спало, под гнётом хлопотливых будней померкла позолота чистой субботы. Уже было неудобно и за себя, и за глупый порыв познакомиться. Вот так у Зои всегда: отчаянное веселье вдруг сменяется рассудочной грустью. Виной всему, очевидно, были звёзды: по гороскопу Зоя относилась к Близнецам, и двойственность её поступков отмечалась не однажды.

Постоянной была работа, к которой Зоя прикипела всей душой, ни разу не пожалев о своём давнем выборе стать врачом. С детства Зоя любила собирать целебные травы. Сначала со своей бабушкой, а потом одна, задушевно разговаривая с травками, как с родными и близкими, не прикасаясь к ним ни ножом, ни ножницами. Наверно, за всё это, не скупясь, отдавали травы страждущим свою природную целительную силу. Да и Зоины руки, по словам больных, были мягкими, нежными, от их прикосновения уходили и боль, и страдания. Работала Зоя массажисткой в поликлинике, и число желающих попасть именно к ней угрожающе росло. Ещё и курсы она закончила по народному лечению. Настороженно поглядывали на Зою другие массажистки, а больные даже домой приходить стали. Она и массаж сделает, и настоем трав напоит — больному неожиданно быстро полегчает, а доктору вдвойне приятно, будто солнышко в груди затеплится. Видя Зоин успех, главный врач задумал перевести её на платный приём, чего Зоя страшилась больше всего: непривычно и даже чуждо было для неё так работать.