Об альманахе «Притяжение» №9 и не только
В уже весьма далекие «советские» времена главные редакторы крупных литературных издательств и журналов больше всего на свете ценили писательское мастерство. Конечно, на их веку бывало всякое. Массово выходили в свет шаблонные поделки типа «датских» пьес и поэм, приуроченные даровитыми конъюнктурщиками к разного рода юбилеям. То и дело мелькали политически не приглаженные темы, чьи лишние вихры умело подрезались опытными редакторскими ножницами. Проскакивал и так называемый «свежачок», каковое клеймо-название напрочь приклеилось к талантливым авторам «из потока», с переменным успехом рассылавших по разным уважаемым в стране редакциям свои незрелые, но зачастую яркие, новаторские произведения. Шли в дело и литературные рядовые, влюбленные в свою профессию «оловянные солдатики», успевавшие за свою короткую солдатскую жизнь погулять по элитным ресторанам да издательским коридорам, постепенно скатываясь все ниже и ниже по крутой лестнице общественного успеха. Оловянные солдатики писали сносно, хотя скучно, продвигая «линию партии» до тех невообразимых пределов естества, куда сама Коммунистическая Партия боялась даже заглядывать. Однако по сравнению со всей остальной писательской братией мастеровитые Михаил Пришвин и Константин Паустовский, Валентин Катаев и, допустим, Юрий Нагибин стояли на такой недосягаемой высоте, каковая в те времена не подвергалась сомнению ни в партийной номенклатуре, ни даже в той узко-элитарной прослойке, чьи трубадуры на дух не принимали всю советскую литературу, называя Максима Горького «пролетарским отстоем», а Михаила Шолохова – «плагиатором и вором», заимствовавшим, мол, свой «Тихий Дон» у честного казака Федора Крюкова.
В те далекие времена, нынче именуемые «застойными», пьянство было в моде. Творческая интеллигенция пила запоем потому, что печалилась о народной судьбе, партийная номенклатура потому, что непьющих остерегались не меньше чем инакомыслящих: ведь что у пьяного на языке, то у трезвого в записной книжке. Тем не менее многие с утра чувствовали себя неплохо. Знаменитая футбольная байка утверждала: «мастерство пропить невозможно». Несмотря на горький юмор сказанного, в данном афоризме проглядывает не только сиюминутная сермяжная правда, но и настоящая народная мудрость. Ведь что такое «мастерство»? Во-первых, владение техникой. Применительно к литературе это владение словом и композицией, умение выбрать из множества допустимых словесных интерпретаций образа именно ту, которая наиболее адекватно соответствует авторскому замыслу. Во-вторых, это «игроцкое» видение общего плана игры, стратегическое мышление, порождающее тактические действия. Наконец, это умение просчитать заранее ходы условного противника. Да, общий план, или схема игры, определяются тренерской установкой (в литературе это называется «божественное вдохновение»), но в каждый отдельный отрезок времени игрок видит одну картинку калейдоскопа, а ему нужно угадать, какова будет новая картинка, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте. Так и в литературе: авторская действительность всегда сложена из одних и тех же стеклышек, доступных сегодняшнему сознанию автора, а вот компоновка каждого нового произведения, его техническая реализация зависят исключительно от авторских умений, прозорливости и терпения. Да, новаторские финты, всякие авторские приемы, примочки и фишки, юношеский задор, превосходство воображения на первых порах могут вывести новичка в лидеры, но это все временное, преходящее. Прошло полсезона, и глядишь – кумир на час сдулся, ушел в тень, потерял былой блеск.
Как вы уже догадались, речь пойдет о хорошей прозе, в достаточном количестве представленной на страницах альманаха «Притяжение» №9. Лидером тут, бесспорно, является короткий рассказ опытного литератора Елены Яблонской. Все, начиная от названия («Мой муж гений») и заканчивая финальной фразой, отсылающей нас к эпохе Антона Павловича Чехова, настолько ладно пригнано и крепко сшито, что мастерство автора не может не вызывать восхищения. Тема взята, на первый взгляд, бытовая. Героиня рассказа – современный вариант чеховской Душечки, которая, как известно, не считала для себя зазорным полностью раствориться в каждом своем новом муже. Правда, во времена Чехова образ сильной женщины, ищущей себя скорее в профессии, нежели в семейной сфере, был редкостью, да и в тогдашней литературе встречался, скорее, как интересное исключение из правил. Между тем современное общество движется по пути женской эмансипации. Если Душечка – довольно милое, кстати, существо – в читательском сознании отзывается негативом, пусть и скрашенным милой авторской иронией, то Яблонская видит свой персонаж иначе. В рассказе Чехова наше внимание фокусируется на чертах приспособленчества и эгоизма, которые порой трудно обнаружить в столь приятном во всех отношениях создании, как типаж Душечки. Героиня рассказа Елены Яблонской удивительным образом вызывает исключительно позитивные эмоции, чуть, впрочем, приправленные своего рода «чеховским юмором».
Вот как описывает Яблонская свою героиню: «Вдруг на кафедру впорхнула девушка в алой шёлковой блузке и заговорила о чеховской драматургии с таким воодушевлением, что все невольно заулыбались… «Надежда Савельева» — прочитала Ирина Владимировна в программе. Кандидат искусствоведения, старший научный сотрудник театроведческого института… Оказалось, что Наденьке, как её называла приятельница Ирины Владимировны, недавно исполнилось пятьдесят пять лет… Наденька… всю жизнь жила с мамой и только полтора месяца назад вышла замуж за одного профессора, старше её на двадцать лет». Ну, казалось бы, что тут такого? Обычная история старой девы, наконец-то отыскавшей свое женское счастье! Однако в том-то и проявляется настоящее литературное мастерство, чтобы ввести изъезженную тему, имеющую явный общелитературный контекст, в современное социокультурное поле, рассмотрев ее под новым углом зрения и с учетом современных реалий.
А современные реалии таковы, что истинные Душечки нынче встречаются реже, чем ископаемые крокодилы, тогда как современные успешные женщины, прекрасно чувствующие себя на подиуме и в парламенте, в частной жизни нередко озлобленны и одиноки, поскольку не в состоянии долго терпеть рядом с собой эдакого мужчину-душечку, пусть и писаного красавца, а мужчине-лидеру неинтересны они сами. Внешне неброский рассказ Яблонской на деле затрагивает весьма животрепещущую тему. Здесь ярко проявляется знаменитое свойство реалистического направления в литературе, а именно принцип изображения «типического героя в типических обстоятельствах». Правомерен встречный вопрос: позвольте, но типична ли сама Надежда Савельева? А дело в том, что Яблонская строит свой рассказ на сопоставлении нынешних реалий и того исчезнувшего мира, который описывает Чехов. Лирической героини рассказа Яблонской для нашего времени своего рода «белая ворона», зато с позиций «эпохи Чехова» она – типичное явление. Для нашего времени изобразительные идеи и нравственные установки самого Антона Павловича исключительно «нетипичны», однако современное социокультурное поле маркирует их как «правильные», вошедшие в золотой фонд культуры, за счет чего сама современность, полунамеком присутствующая в рассказе, окрашивается в негативные тона. В результате возникает типично гегелевское «отрицание отрицания», посредством которого современный рассказ приобретает дополнительную нравственную глубину и чрезвычайную информационную емкость.
Остается упомянуть знаменитые чеховские «детали», с помощью которых современный автор нанизывает читательское внимание на иголку своего мастерства. Вот как Елена Яблонская характеризует мужа своей героини: «Позвольте представить, мой муж Михаил Петрович Савельев. – Михаил Петрович оказался обрюзгшим коротконогим стариком с редкими космами желтовато-седых волос, неопрятно лежавшими на воротнике нового, модного, но неловко сидящего костюма. Его внешность можно было бы назвать неприятной и даже отталкивающей, если бы не умный, добрый и внимательный взгляд. Вы знаете, мой муж гений! – вдохновенно продолжала Наденька». Если кто помнит чеховского Тригорина с его характерным «плыло облако, похожее на рояль», то положение современного автора намного более тяжелое. Если Чехов устами своего персонажа объявлял, что «… маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним…», то выход из этого состояния возможен исключительно путем роста мастерства, когда, казалось бы, вторичная тема под рукой мастера начинает приобретать новую жизнь. И не важно, составлено ли современное произведение из тех или иных штампов, из постмодернистских клише, неизбежно входящих в питательное социокультурное пространство литературы, или эти самые клише являются фоном, своего рода театральным задником для того или иного новаторского произведения. Важно, как сам автор к ним относится, берет ли без должного отбора лишь ради временного успеха или же творчески перерабатывает.
В данном случае налицо именно творческая переработка, касающаяся не только смены ракурса темы, но и подхода к формированию художественной палитры. Вновь обращаясь к образу «маленького писателя», каким его изобразил Чехов в своей «Чайке», уточним, что Тригорин – по Чехову – реалист, насыщающий свои произведения подсмотренными у жизни деталями. Здесь же речь идет об элементах постмодернизма, о литературных аллюзиях, умело вправленных в повествовательную ткань. Так определение «похожая на засушенную ящерицу пожилая дама с уныло опущенными уголками губ» необходимо автору не для «изображения жизни в формах самой жизни», а для моделирования ситуации, в рамках которой персонаж, получая пустопорожнюю похвалу или по-современному «лайк», невольно показывает, насколько приятна лесть, если она выражена в светской форме. «Да, – нехотя пробормотала засушенная дама, но уголки её губ всё-таки чуть-чуть приподнялись». Думаю, сам Антон Павлович, который по воле Яблонской «серьёзно и ласково смотрел на собравшихся сквозь пенсне и тоже, казалось, улыбался», не преминул бы отметить изысканное мастерство и тонкий литературный вкус, проявленные автором этого маленького шедевра.
Вообще в этом выпуске альманаха «Притяжение» на удивление много по-хорошему реалистической, крепкой прозы. В отличие от шестидесятых-семидесятых годов прошлого века, когда гремели писатели-«деревенщики», когда по-трифоновски густая городская повесть еще не размылась в нечто маркесоподобное и петрушевско-зависимое, такая ситуация достаточно редка. В нынешнем литературном потоке надо еще поискать произведения, описывающие жизнь в ее естественных формах, понятных и близких каждому, кто живет в этой стране. За считанными исключениями такая проза отошла на второй, а то и третий литературный план, что, на наш взгляд, свидетельствует скорее об упадке интереса к настоящей литературе, нежели о магии оригинально сказанного слова. Тем приятнее читать, например, рассказы Нины Шамариной, продолжающей линию «деревенской» прозы, только уже c некоторым оттенком добродушной ностальгии по тому времени, когда «деревья были большими», дома – маленькими, а люди – добрыми.
Эти рассказы, с виду непритязательные, обладают одним важным свойством, а именно зоркостью авторского взгляда, помогающей в обычных бытовых обстоятельствах разглядеть базовые основы человеческого общежития, подчеркнуть важность индивидуальной стойкости по отношению к невзгодам и неизбывную уверенность в милосердии Божьем. Сказанное означает, что в основе данной повествовательной ткани лежит классический христианский посыл. Художественная сила подобного рода произведений, которым было несть числа в прежние эпохи, заключается в обнаружении базовых основ христианства в повседневной жизни общества. Жаль, что эта важная тема если и встречается в современной литературе, то в формах, далеких от реализма.
Вот как Нина Шамарина трактует бытовое понимание любви к ближнему, благость христианской взаимопомощи, обрамляя нравственный посыл реалистическими подробностями, соответствующими времени и месту происходящих событий: «Рожает! Рожает, твою мать! Дуй за носилками! Хотя нет, не дотащим до нашей машины! Здесь будем рожать, – заорал теперь женский голос с другой стороны кабины». Да, во времена Диккенса или незабвенного Ганса Христиана Андерсена подобная литературная сентиментальность была бы естественным делом, однако в наше время нравственно-ангажированная проза выглядит едва ли не «чистым лебедем» на фоне пошло-болтливой чернухи, сплошь и рядом пользующейся успехом у скучающей публики. Верно, что реалистические приемы изображения действительности, наработанные классической русской литературой, включая и лучшие образцы литературы ХХ века, теперь во многом стали штампом, образуя, в частности, базовую основу телевизионных сериалов. Однако различие в том, что рассказы Нины Шамариной убедительны в каждой детали, их компоновка не шаблонна, а именно выстрадана. Возникает особая атмосфера доверительности, отсутствующая в большинстве образчиков так называемой «массовой культуры». И в данном случае не важно, выходит ли проза Нины Шамариной по своему мастерству на уровень прежних писателей-деревенщиков, Василия Белова или, например, Евгения Носова, посвятивших свое творчество исследованию народной жизни. Важнее та искренность, та смелость, без которых нечего и думать о том, чтобы затрагивать подобные темы. Так пожелаем автору новых удач!
Кстати, определенным преимуществом альманаха является именно то, что многие авторы не являются литераторами-профессионалами. При уважительном, даже трепетном отношении к слову достаточно и того, что весь литературный материал подкреплен личным жизненным опытом, максимально освоен и разумом, и чувством. Между тем складывается впечатление, будто авторы заранее договорились о литературном разнообразии, о жанровой чересполосице, о безграничном калейдоскопе имен, тем, подходов. Конечно, никакое известное профессиональное издание, опирающееся на так называемый «формат», такого себе позволить не может. Зато следствием неизбежных ограничений является однотипность публикуемых произведений, на раз теряющих индивидуальность. Напротив, любой читатель альманаха «Притяжение» понимает одну простую вещь: русскоязычная литература бессмертна и полноводна! Наши уважаемые публиканты, не ангажированные ни модой, ни гонораром, пишут от чистоты сердца, они просто-напросто любят хорошую литературу. Однако это вовсе не означает, что уровень размещенных здесь произведений существенно ниже, нежели в лучших профессиональных изданиях. Вообще говоря, нынче каждый литературный гвоздь стремится быть вбитым в доску почета путем публикации и последующего получения скромного гонорара, полагая, что сие означает вечную славу и достаток. На деле же попадание в некий список писателей, приятных во всех отношениях, говорит только о том, что вы не совсем уж бездарность и будущность умелого «копирайтера» вам худо-бедно обеспечена. Впрочем, в этот самый момент, когда интернет-слава близка, а литературный заработок манит, аки овес перед мордой осла, наступает неизбежное отрезвление, многажды описанное в классической литературе.
Еще раз отметим, что общая направленность прозы, представленной на страницах альманаха «Притяжение» №9, не мешает жанровому разнообразию. Приятно увидеть, например, ярко выраженный тип святочного рассказа в творчестве Наталии Ячеистовой. Как пишет известный исследователь Елена Душечкина, «… жанр святочного рассказа живет по законам фольклорной и ритуальной «эстетики тождества», ориентируясь на канон и штамп — устойчивый комплекс стилистических, сюжетных и тематических элементов, переход которых из текста в текст не только не вызывает раздражения у читателя, но, наоборот, доставляет ему удовольствие». И не важно, что святочный рассказ со времен Диккенса слегка поистрепался, оторвавшись от мистерии и превратившись в современную бытовую сказку, связанную весьма опосредованно с базовой парадигмой Христианства. Важно, что современный автор, вольно иди невольно соблюдая вышеозначенные каноны жанра, интерпретирует знакомую реальность в изящных формах, пусть не всегда таких, что характерны для сиюминутности бытия, зато вполне приемлемых, чтобы вслед за Ангелом из рассказа Натальи Ячеистовой «Ангел среди людей» сказать: «Да, этому человеку тоже нужна помощь!».
Нельзя обойти вниманием и лирические миниатюры, так называемые «стихотворения в прозе», представленные на страницах альманаха № 9 Валерией Суворовой и Светланой Тюряевой. Это жанр сложный, освященный такими знаменитыми именами, как Иван Тургенев и Александр Солженицын. Тем не менее нашим авторам удалось выработать свою, неповторимую манеру, сохраняющую базовые принципы жанра – высокую эмоциональность и композиционную стройность. Вот характерный отрывок из миниатюры Суворовой: «Как мало надо человеку для счастья, для этого мига, который только и держит нас на плаву, позволяет понять, что ты кому-то нужен, что от тебя радостно на душе и на сердце, что от твоих достижений, пусть крохотных, сиюминутных, рождается не зависть и злоба, а маленький цветок беззаветной любви к делу, которому ты служишь».
На этой высокой ноте мы позволим себе завершить этот небольшой обзор. Жаль, что пространство рецензии не позволило на этот раз обратить свое внимание на поэзию, как всегда широко представленную на страницах альманаха. Впрочем, этот факт вовсе не означает, что поэтическое творчество наших авторов в этот раз оказалось менее ярким, чем обычно. Напротив, хороших стихотворений стало не меньше, а, пожалуй, больше! Это и подборка Елены Герун, и как всегда прекрасная лирика Галины Маркус-Мальцевой, и по-хорошему своеобразные стихи Виктории Бурцевой, Ольги Флярковской, Татьяны Скориковой. Но о поэзии мы поговорим в следующий раз.
И, конечно, нельзя не отметить литературу для детей, представленную «познавательными сказками» Елены Глазковой и обаятельными детскими стихами Ларисы Лариной и Софии Мелкумовой.
Остается пожелать проекту «Притяжение» дальнейших успехов и долгих лет жизни!
Игорь Белавин