Моих воспоминаний бабушка…

 

Моих воспоминаний бабушка
сюда приходит каждый вечер,
и кормит синего воробушка,
а мне и поделиться нечем.
На полмизинца горьким вермутом
предзимье у души в поддоне –
укутан облаками Лермонтов,
и скомкан Пастернак в ладони.

Вся алость холода закатного
и терпкий чай опавших листьев,
как банка рыжиков, закатаны
и дремлют в лапнике смолистом,
и погружаешься в убежище
цепочкой слова, пульсом духа,
и отступает холод режущий,
и в глубине тепло и сухо.

И не посмертие мне грезится
на бесконечной карусели,
а просто нищая поэзия
блуждает по ветвям артерий,
и опадают клочья белые
на замершую ткань души,
и все слышнее – что ты делаешь?
Проснись, почувствуй, расскажи.

 

***

 

Рыба моя золотая, хозяюшка тихого плёса,
слышу, как ты заплетаешь кувшинок зелёные косы,
вижу тебя в повечерье девушкой на берегу,
сказке твоей верю, радость её берегу.

Рыба моя, серебрянка, стройная дочь океана!
Сквозь перекат спозаранку идёшь, не чувствуя раны…
Вижу тебя в кольчуге светлых стальных колец,
вьющую в пенном круге любви смертельный венец.

Рыба моя живая, сетей галилейских свиток!
Семь испекли караваев, тысячи были сыты.
Прочту анаграмму «ихтис», увижу размах креста –
в потоке порочных истин правда твоя чиста.

Рыба моя, тайна – воды и самой жизни!
Вёсел плеск величальный, полные солнца брызги!
Плыви, я тебя отпускаю в твой сокровенный скит –
ты же одна такая, мир на тебе стоит.

 

***

 

Туда, где мох и спелая морошка,

моя душа влетает спозаранку

сквозь отворенное во сне окошко,

минуя поезда и полустанки.

 

Еловый сумрак без конца и края

она вбирает, раскрывая очи,

и ведьмиными кольцами играя,

себе самой – и родине пророчит.

 

Свои слова сама не понимает,

поёт их, словно песню берендеев,

и плачет вдруг, и бьется, как немая,

увидев над собой топор злодея.

 

И, соскользнув по иззубренной грани,

плывет к надежде паутинной нитью,

и в омутах сознаний и страданий

горит и говорит, что снова быть нам!

 

Что будет снег, пуховый, непорочный,

и будет смех, тишайший и легчайший,

и в сердце будет нежность многоточий,

зовущая все дальше, дальше, дальше.

 

И будет как платочек на деснице

моя страна, где радуешься, плача,

где умирая, улетаешь птицей

сквозь дым родной, смолистый и горячий!

 

***

 

Солотча милая, уснувшая в снегу

как шишка с золотыми семенами!

Поделишься со мной своими снами,

пока я твой покой постерегу?

 

Краса сосны и крепость кирпича

плывут косыми строчками на белом –

их тихий строй мне только что напела

заката литургийная парча.

 

И я спешу, родная, за тобой,

вослед изгибам луковиц и гроздьев,

по колеям в подковах и полозьях

в твой дух – и смоляной, и зерновой!